Наш опрос:
Какая рубрика на нашей странице О чтении Вам наиболее интересна?
Родителям о чтении
Готовимся в школу
Читаем на досуге
Новинки для учителей
Наши праздники
Главная > > Интервью > Мария Черняк: «Чувствую ХХ век через одно рукопожатие»
10.08.18 Мария Черняк: «Чувствую ХХ век через одно рукопожатие»
Героиня проекта «Книги моей жизни» – Мария Черняк, доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы Российского государственного педагогического университета имени А.И. Герцена, специалист по русской литературе ХХ века, современному литературному процессу, массовой литературе.

Маша, у нас в проекте профессор – впервые.

Это приятно. И ответственно. Я когда готовилась к встрече, в какой-то момент впала в ужас и ступор: для филолога, для человека, который преподает историю литературы, составлять списки книг особенно сложно. Когда спрашивают о любимой книге, я теряюсь. Потому что каждый раз она бывает разная, со временем меняются любимые книги. Поэтому непросто мне дался этот проект, но было безумно интересно думать на эту тему.

– Назови любимых книжных героев детства, любимую сказку мне кажется, это важно.

Кэрролловская Алиса и «Граф Монте-Кристо». Давайте про «Алису» попозже, а Эдмон Дантес – самая яркая и сильная детская любовь.

«Граф Монте-Кристо» вообще-то не совсем детская книжка.

Тут очень личное. Я рано с этой книжкой познакомилась, потому что ее безумно любил мой папа. У нас дома было старое издание из его детства, которое мы называли «тайная книжечка», она уже к моему детству была трепанная, без обложки даже. Мы ее прятали от мамы, потому что она каждый раз повторяла, что невозможно в таком виде книжке существовать. Книга у нас была в каком-то специальном пакетике, лежала глубоко в шкафу. Когда мы дома оставалась с папой вдвоем, он доставал «тайную книжечку» и читал вслух. Она действительно из моего детства, это память о папе.

«Граф Монте-Кристо» не раз всплывал в разговорах о любимых книгах, и для каждого он свой. Кто-то говорит, что это книга о мести. Кто-то возражает не о мести, а о справедливости. Но ценно не только это. Роман Дюма побудил массу желающих сделать графа Монте-Кристо на свой манер. Есть книги совершенно не похожие ни по реалиям времени, ни по персонажам, но влияние очевидно. Настолько соблазнительный сюжет, настолько выразительный герой, что хочется примерить и посмотреть, что будет. Я такие произведения называю для себя «книги-потенциалы». В Вашем списке их несколько.

Именно! Спасибо, что увидели. Это здорово, потому что ряд книг в моем списке являются претекстами или протекстами для многих других… Я занимаюсь современной литературой, это сфера моих научных интересов, поэтому для меня важны текстыГраф Монте-Кристо», безусловно, сюда укладывается), которые повлияли на развитие и современной зарубежной и отечественной литературы, и кинематографа. Это действительно какая-то магия. И я в этом году, надеюсь, летом окажусь в Марселе и пойду по следам героев романа Дюма.

А вот «Медного всадника» называют впервые.

Удивительно! Я студентам часто рассказываю, что, когда отмечали 200-летие со дня рождения Пушкина, очень актуализировался миф о Пушкине, всякие анекдоты, Пушкины ходили везде, и на Невском, и на Тверском бульваре. Я помню, была конференция в МГУ, которую открывал Николай Николаевич Скатов, тогдашний директор Пушкинского дома, и он сказал следующее: «Да, Пушкин наше все, но не все наше Пушкин». Мне эта фраза очень нравится. Конечно, в моем списке без Пушкина было не обойтись. Из профессионального интереса, из любви и внимания к петербургскому тексту русской литературы. «Медный всадник» первая страница петербургского текста, это первое произведение, в котором город показан с двух сторон: с одной стороны прекрасный, а с другой стороны трагический построенный не на месте, вопреки, город гибельный, умышленный, таинственный, мистический... Все это уже есть в «Медном всаднике». Ярким подтверждением того, что «Медный всадник» стал претекстом всего петербургского текста для современных авторов, стал сборник «В Питере жить». Все авторы вышли оттуда, как из гоголевской «Шинели», равно как и гоголевский «Невский проспект». Поэтому мне интересно, как трансформировался сегодня петербургский текст, как он изменялся у Татьяны Толстой или у Павла Крусанова, или у замечательного Андрея Битова, я все равно вижу везде следы явные или неявные, отсылки к Пушкину. И в данном случае это текст, который стал больше, чем одно произведение.

«Невский проспект» у нас как раз на очереди, он ведь тоже про «В Питере жить»?

Очень люблю эту гоголевскую повесть. Вещь абсолютно петербургская, двойственная, композиция раздваивается, как часто раздваивается наше восприятие города. Две истории Пирогова и Пескунова две разные судьбы, которые может город предложить. Еще мне в этом тексте безумно нравится вступление. Я считаю, что Гоголь предвидел кинематограф, потому что его описание Невского проспекта абсолютно покадровое. Помните, он составляет часы Невского проспекта: в 9 часов Невский проспект пахнет кофе и булочками, а потом в 12 часов он превращается в педагогический Невский проспект, когда приходят гувернантки со своими воспитанниками, в 14 часов становится зеленого цвета, потому что приходят родители этих детей в вицмундирах зеленых... И я знаю, что современные режиссеры очень любят снимать Невский проспект, а закадровым текстом читать Гоголя. И очень интересные совпадения бывают, и новые наслоения, новые смыслы. Поэтому Гоголь, как и Пушкин – это и классика, и абсолютная современность.

Почему «Анна Каренина» не спрашиваю, хотя питерцы обычно предпочитают Достоевского.

Почему у меня возник Толстой? Потому что стандартно спрашивают: «кошка или собака», «Достоевский или Толстой»? На этот вопрос я отвечаю Достоевский, хотя Достоевского я сюда не включила. Когда я думала о конкретном списке к нашему разговору, у меня естественно возникла «Анна Каренина», потому что я этим романом занимаюсь последнее время. И он для меня тоже абсолютный претекст, кладезь идей и сюжетов для развития. Смотрите, как активно Анну Каренину присваивает современная массовая культура невероятное количество сиквелов, ремейков, вариаций. Например, вспоминается Антон Чиж, автор очень любопытного интеллектуального детектива «Опасная фамилия», действие которого происходит ровно 20 лет спустя после истории толстовской, и героиня дочка Каренина Аня, которая расследует постоянно друг за другом совершающиеся убийства всех героев толстовского романа. Есть наша замечательная петербургская писательница Елена Колина, написавшая роман «Умница-красавица», главная героиня сотрудница Эрмитажа, которая по сути дела является такой новой Анной Карениной, проживающей эту историю, но очень интересно, что проживает она ее осознанно.

А финал? Развод и девичья фамилия?

У Колиной в конце даются два варианта финала, один из которых трагический. Читатель может выбрать для себя любой.

Но не под «Сапсан», надеюсь?

Под «мерседес» на МКАДе попадает Анна Каренина в романе некого, до сих пор неизвестного, писателя Льва Николаева, написавшего ремейк «Анна Каренина» Так что для меня Анна Каренина стала предметом интересных наблюдений за тем, как она живет в современной литературе.

– «Двенадцать стульев» тоже знаковая книга.

И она тоже возникла у меня ситуативно и неслучайно. Естественно, я любила всегда этот текст именно как кладезь цитат. А потом вдруг в конце 90-х я занялась очень тогда мало исследованным аспектом авантюрным романом 1920-х годов.

Шкловский, например или Эренбург…

Шкловский написал с Всеволодом Ивановым авантюрный роман «Иприт», который был издан только в нулевые годы. И подобного было много, просто мы их почти не знали. В середине 1920-х, когда у читателя накопилась усталость от темы Гражданской войны и революции в литературе, все стали в диком количестве читать переводные романы: Бэрроуза, Эдгара По, Герберта Уэллса… Тогда Троцким был выдвинут лозунг «Дайте нам красного Пинкертона!», который породил огромное количество авантюрных романов, развивавшихся где-то до засилья соцреализма 1930-х.

– Социальный заказ! А потом еще НЭП, который способствовал развитию как раз людей авантюрного склада.

Да-да, и новых героев. Творение Ильфа и Петрова уникально, и оно стало материалом для исследования специфики авантюрного романа. А потом я, уже работая над этой темой, познакомилась с Юрием Константиновичем Щегловым, замечательным исследователем, автором удивительной книги «Ильф и Петров. Двенадцать стульев. Спутник читателя». Это непревзойденный пример комментария к тексту, где поясняется чуть ли не каждая фраза, и читается эта книга как авантюрный роман, потому что возникает огромное количество деталей, каких-то мелочей быта, которые Щеглов вытаскивает из этого романа и блистательно объясняет.

Но, пожалуй, такого сильного, обаятельного, неочевидного для советской литературы героя, как Остап, не создал никто.

Он же отрицательный герой, поэтому мог позволить себе смотреть на советскую жизнь не по передовицам «Правды». И вообще отрицательному герою позволено больше, чем правильному, положительному. Есть ощущение спрятанного «чур, я в домике» – героя, что давало Ильфу и Петрову возможность уйти от каких-то цензурных вещей. Можно, дальше я поинтригую?

Конечно!

Дальше у меня писатель не очень знакомый широкой аудитории Всеволод Вячеславович Иванов, и его тем более неизвестный роман «У».

Зато сына мы знаем больше – знаменитого лингвиста, переводчика, мыслителя Вячеслава Всеволодовича Иванова.

Конечно. Бывают такие судьбоносные моменты встречи с книгой. В студенческие годы я занималась Булгаковым, текстологией, это был момент, когда перестройка уже началась, но вроде еще были такие одиозные профессора на кафедрах советской тогда еще литературы. И мне дипломную работу по Булгакову не утвердили, я рыдала и думала, что делать. Моя научная руководительница сказала, приехав из писательского пансионата в Дубултах: я познакомилась с такой интересной вдовой, ты будешь писать дипломную работу по Всеволоду Иванову. Я думаю, а кто это? Вспомнила «Бронепоезд 14-69» и в слезы еще больше. Она говорит, есть детективные, практически текстологические сюжеты, связанные с изданием сборника ранних рассказов «Тайное тайных». Я писала по нему дипломную работу, и меня как-то выпихнула моя научная руководительница к Тамаре Владимировне Ивановой, вдове Всеволода Иванова, в Переделкино, чтобы я познакомилась и показала ей работу. Я помню, как я сидела на Чистых прудах, смотрела на черных лебедей и учила биографию Всеволода Иванова, потому что была уверена, что вот с порога прямо откроется дверь переделкинского дома, меня посадят и начнут спрашивать его биографию. Но этого не случилось. Тамара Владимировна удивительный человек, актриса Театра Мейерхольда, переводчик с французского, подруга, наверное, всех писателей, которых можно вспомнить в ХХ веке; вторым ее мужем был Исаак Бабель, и вообще судьба у нее была невероятная, сама человек-эпоха. Она меня встретила и каким-то образом я, тогда еще студентка, с этой 83-летней гранд-дамой подружилась. Подружилась так, что по сути дела вошла в семью, и в этой семье я нахожусь до сих пор. И уже потом, после ухода Тамары Владимировны, я перешла по наследству к Вячеславу Всеволодовичу Иванову.

Чудесная история, в ней тоже есть что-то авантюрное.

По закону жанра, наверное. Но «У» роман с очень тяжелой судьбой. Он писался в начале 1930-х годов и был посвящен рождению сына Вячеслава Всеволодовича Иванова, и там вся история происходит на фоне сноса храма Христа Спасителя. Этот роман Тамара Владимировна дала мне читать в рукописи, которая пролежала в письменном столе писателя десятилетия. И в итоге сложилось так, что я писала первую свою диссертацию по этому роману. Его нельзя назвать моим самым любимым, текст сложный, Всеволод Иванов не увидел его напечатанным, он видел только бесконечное количество редакторских отказов. Говорили, он принижает или умаляет славу советского писателя Всеволода Иванова, автора «Бронепоезда 14-69».

Сам себя недостоин?

Виктор Шкловский, который был председателем Комиссии по наследию Всеволода Иванова, сказал, что Всеволод был задавлен собственным бронепоездом. А вообще он увлекался Индией, буддизмом, дома до сих пор огромная коллекция Будд от крошечной, которую мне подарила Тамара Владимировна (она стоит у меня на столе), до огромных, которые хранятся в доме у Ивановых. У него есть роман 1930-х годов «Похождения факира», он самтакой факир и был, все время меняющийся. Писатель, который не мог остановиться на успехе какого-то текста. Он все время, как авантюрист, искал новые ходы стилистические, жанровые. И поэтому, конечно, не вписывался в рамки своего «Бронепоезда» абсолютно.

– «Доктор Живаго» в этом контексте немного странная книга. Не только читатели, а филологи до сих пор не определились удачный роман или провальный.

Для меня, конечно, удачный. Почему и возник. И это тоже абсолютно личное. Почему Пастернак? Тоже от Иванова, и от общения, и от истории семьи. У меня было ощущение, что благодаря им я весь ХХ век чувствую через одно рукопожатие. Это мне облегчает чтение лекций по истории литературы прошлого столетия. Мне иногда студенты мои говорят: «Вы будто их знаете». А у меня и правда такое ощущение. Я много времени проводила в доме Иванова в Переделкино, а они прямые соседи всегда были с Пастернаком. Позже я подружилась уже и с внучкой Бориса Леонидовича, Еленой Леонидовной, а все это влияет на восприятие. Поэтому «Доктор Живаго» для меня подсвечен личными воспоминаниями участников событий, связанных с публикацией романа, более того, для меня он стал личным текстом, который я считываю уже не только как филолог, но и ищу в нем какие-то глубинные вещи, автобиографические, которые не лежат на поверхности. Мы начали с вопроса «удачный-неудачный», думаю, современников удивил переход поэта в прозу, они не смогли переключить тумблер в голове. Тетрадь Юрия Живаго объясняет и поэтический код его книги, и прозаический, они сцепляются в романе через этот фрагмент.

Еще одну книгу Вы вырываете из небытия «Серый костюм» Василия Андреева. Писателя, по-моему, тоже уже забыли напрочь, про книгу даже не говорю. Почему?

Потому что он мой прадедушка, папин дедушка.

Самое неожиданное и классное объяснение из всех возможных.

Это был сюрприз. Я очень хотела, чтобы в списке появилось это имя…

– Как его жизнь сложилась?

Плохо сложилась. Он родился в 1889 году в Петербурге на Лиговке, в районе тогда рабочих окраин. Потом в начале века был эсером, в 1911 году оказался в Туруханском крае как политический ссыльный. Там, как гласит семейная легенда, был в одно время с неким Джугашвили. Потом много издавался в Ленинграде в 1920-е годы, входил в круг членов группы «Серапионовых братьев», круге Зощенко, Слонимского, много печатался в ленинградской «Звезде». Как у многих авторов, у него в 1930-е годы наступает полное забвение, перестают печатать. Он, чтобы найти какой-то путь к читателю, вспоминает историю 1911 года и пишет роман о пребывании Сталина в Туруханском крае. После чего повторил стихотворение Хармса «Из дома вышел человек...». Отправив эту рукопись, он вышел однажды из дома и исчез. Потом уже, благодаря Даниилу Александровичу Гранину, который в 1980-е годы был председателем Комиссии по делам репрессированных писателей, было найдено его дело. Он умер в 1940-м году в Мариинском крае.

Арестовали на улице?

Домой потом приходили изымать рукописи из письменного стола. Во время блокады в этот дом попала бомба, и он был разрушен, поэтому, к большому сожалению, архива нет. Когда Даниил Александрович нашел дело, мы так вздрогнули всей семьей, так надеялись, что к делу будет прикреплен тот роман, как бывало иногда: вдруг в архивах КГБ открывались какие-то тексты. Но нет, не было романа. Для меня как филолога это трагедия, потому что о прадедушке мало чего архивного осталось, очень трудно что-то писать или собирать материал. Мы издали в 1988 году другой его роман «Канун», впервые это был возвращенный текст, Андрей Юрьевич Арьев писал о нем в энциклопедии о петербургских авторах.

В присланных перед нашей беседой материалах есть цитата из «Серого костюма», позволяющая дать представление о тексте: «Роман Романыч Пластунов так говорил о себе:

Я по наружному виду вроде как барышня или, можно сказать, цветок, а в результате обладаю энергией. Работа у меня в руках, понимаете ли нет, кипит на все сто процентов.

И работал он, правда, быстро, стремительно, с какой-то даже свирепостью, искусно замаскированной ловкостью умелых рук и вежливостью обхождения.

Будьте ласковы, голову чуточку повыше!

Чем прикажете освежить?

Пока подмастерье Алексей копается с одним клиентом, Роман Романыч успевает отпустить двух».

– Чувствуете, какой легкий слог! Наверное, я больше всего люблю эту его вещь, это удивительный текст. Он, как вы уже поняли, о странном, нелепом парикмахере, малообразованном, увлеченном профессией, но больше ничего не понимающем в окружающей жизни. И этот человек оказывается практически двойником Есенина – одно лицо. И мало того, к нему приходит Есенин стричься. И это в контексте Петрограда 1920-х годов, мой прадед общался с Есениным в тот период. Сюжет о двойничестве оказывается трагическим для героя. Небольшая повесть, легко читается, как раз для современного читателя понятная и интересная.

Теперь я понимаю, почему дальше в списке Хармс. Во-первых, сосед, во-вторых – судьба.

Я бабушку спрашивала, общались ли они, Андреев и Хармс? Она не знала. Наверняка встречались, жили рядом. Но в данном случае Хармса я просто очень люблю, потому что очень люблю литературу абсурда, и вообще группу ОБЭРИУ. Завораживает вся история с созданием группы, их жизнью, бытованием. И сам Хармс. Особенно люблю его текст «Неудачный спектакль», когда все приходят на спектакль, актеры только начинают свои реплики, их тошнит, они уходят, выходят следующие, говорят: «Извините, актер Притыкин заболел», а в этот момент и его тошнит, он уходит. Так продолжается множество раз, потом на сцену выходит маленькая девочка, говорит: «Папа просил передать, что наш театр закрывается. Нас всех тошнит». Это 1934 год. Хармс писал в дневниках, что его интересует только чушь, только то, что не имеет никакого практического смысла, его интересует жизнь в ее нелепом проявлении. И потом где-то еще писал, что «если вам кажется, что я пишу абсурд, то я просто пишу о нашей жизни, и если наша жизнь абсурдна, то я не виноват».

Даже и не спрашиваю, почему Довлатов.

Люблю. И за интонацию, и за его какой-то глубинный юмор. Вот Хармс выбрал абсурд инструментом познания жизни, а Довлатов смех. Он говорил, смех это инструмент познания жизни. Хочешь понять какое-то явление, найди в нем смешное, и оно откроется тебе со всей полнотой. Мне очень интересны именно его стиль, его возможность посмотреть на какие-то абсолютно узнаваемые вещи с какой-то совершенно необычной стороны. И еще особый ленинградский контекст. Довлатов, к сожалению, так рано ушел, что мы с трудом его относим к современной литературе, он как раз на перекрестке, на рубеже перехода от монологической системы, которая закончилась в 1980-е годы, к современной полифонической, Довлатов – предтеча многих современных авторов.

А как Вам фильм, названный его именем?

Я очень его ждала, может быть, слишком ждала. Но как часто бывает, ожидания не совсем оправдались. Хотя смотрела с интересом.

Не вызвал отторжения?

Я вот очень люблю фильм о Бродском «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину», замечательная картина. «Довлатов»... нет, отторжения не вызвал, не вызвал и восторга.

Мы медленно, но верно дошли до «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла, которую упомянули в самом начале. Я заметила, с этой книгой всегда связаны какие-то истории.

Я на английском языке «Алису» читала с моей любимой учительницей, с которой я много лет дополнительно занималась английским языком в детстве. Когда я была в старшей школе, она мне подсунула знаменитое издание в «Литературных памятниках» 1978 года издания, это был перевод Натальи Демуровой. Тут все сошлось – и прекрасная книга сама по себе (я говорю о культуре издания), книга, которую так приятно держать в руках, листать, рассматривать. И прекрасные иллюстрации. И, конечно, представленные в приложении разные способы прочтения одного текста. Тогда я задумалась о том, как произведение может быть абсолютно двухадресным или многофункциональным. Очень интересно, как «Алису» читают физики, как «Алису» читают математики, философы, лингвисты.

Вроде бы все читают один и тот же текст, но каждый вычитывает свое.

Я помню, что когда уже училась на филфаке в университете, нужно было учебные работы выполнить по педагогике, планы уроков разрабатывать. «Алиса» оказалась для меня уникальным подспорьем, потому что ее можно было повернуть в любую тему – и все сделать интересно. Вспоминаю сейчас, что и тема Зазеркалья у меня была, и тема шахмат, и мотив игры. Кэрролл показал мне, как текст может быть полифункциональным.

Конечно, в идеале надо читать «Алису» по-английски, а как переводы? Демурову, как я понимаю, Вы любите, а других, Набокова, например?

– Перевод Набокова не люблю совсем. И Набоков признал, что он неудачный. Сам говорил, что в «Ане в стране чудес» слишком ушел в буквальный перевод, поэтому много потерялось в тексте.

К нашей сквозной теме разговора сколько всего безвременного породила «Алиса»?

О, да! Бесконечные цитаты, скрытые и подсознательные, какие-то сериалы «по мотивам»...

С фильмами уже сбились со счета. Были какие-то странные вариации. Причем это тот случай, когда Алиса все стерпит, что с ней ни сделают. В этом смысле текст такой оказался открытый, и сюжет. У меня так бывает с некоторыми книгами: я открываю снова книгу, а там что-то изменилось.

Это точно. А вот если снова вспомнить Хармса, обожаю его миниатюру «Сон», в котором у героев сбился порядок счета: 123456 помнят, а дальше забыли. Они идут в Летний сад, считают деревья, спрашивают у кассирши, какой порядок счета, и все забывают. И там есть очень хороший момент кассирша говорит: по-моему, 7 идет после 8 в том случае, когда 8 идет после 7. Ее благодарят, уходят с полной уверенностью, что, наконец, нашли правильный вариант, все вспомнили, потом понимают, что ее слова не имеют никакого практического смысла. Так вот это же цитаты из Алисы, из Безумного чаепития! Только там 5 и 6, а здесь другие цифры. Во множестве текстов просвечивает эта сказка, про современных авторов уже и не говорю. Например, только что вышел очень интересный перевод «Алисы», сделанный современным писателем Евгением Клюевым. И, кстати, обэриуты были страстно увлечены Кэрроллом, и они хотели его переводить. Я вчера проверяла, ведь огромное количество переводов Кэрролла, не только Алисы, десятки с XIX века.

Теперь у нас единственная настоящая фантастика, хотя это, как ни странно, гораздо более реалистическая книга, чем тот же Хармс. Рэй Брэдбери «451 градус по Фаренгейту», удивительный  текст, удивительный сюжет, родной всем, кто любит и ценит книги.

По всем опросам каждый год в лидерах продаж по всему миру Брэдбери или первый, или второй, или третий все время. Именно «451 градус по Фаренгейту». В нем есть загадка и парадоксальное сочетание с одной стороны, про нас, про «человеков читающих», без книг свою жизнь не мыслящих, с другой стороны, это книга сюжетная, безумно увлекательная, он на уровне сюжета показывает, как серьезная, острая, больная тема может быть подана в таком замечательном и живом материале. И эта книга абсолютно провидческая, ведь мы сегодня живем в этом мире, где…

– где строят телевизионные стены

– Да, стены теленета. И эта книжка тоже очень личная для меня, потому что мы с моим мужем написали сценарий по этому роману.

Кстати, а фильм был снят по нему, сюжет-то какой!

Вот-вот, фильм был, и очень неудачный. В этом году еще вышел какой-то новый американский фильм по Брэдбери, но я еще не видела. Брэдбери принадлежит к редкому типу писателей – писателей-предсказателей, писателей-провидцев. Он не придумывает будущее – он его удивительным образом сканирует. Достаточно вспомнить предсказание мобильных телефонов в рассказе «Убийца», телекомнаты с полным эффектом присутствия в рассказе «Вельдт», «умные дома», телевизионные стены в «451 градус по Фаренгейту» и т.д. Но главным предвидением все-таки становятся не бытовые детали прогресса, а «узнавание» человека будущего, человека нашего XXI века. Мы сделали инсценировку для мюзикла, музыку к которому мой муж Виктор написал. Называется «Симфония огня». Его играл студенческий театр РГПУ им. А.И. Герцена «Ювента». Он очень долго и успешно шел в Петербурге, получил призы на международных фестивалях студенческих театров. Поэтому это для меня вдвойне дорогой текст, мы очень много о нем думали. И потом для нас было важно, что студенты, работая над этим романом, постепенно начинают смотреть на мир по-другому, потому что очень глубоко входят, проникают в роман. Они по-новому оценивают массовую культуру, теленет или телевидение. По-новому смотрят на все, что нас окружает, на телевизионные и информационные шумы. А после этого у меня началось увлечение, уже серьезное, научное, профессиональное, антиутопией. Не только западной, но и отечественной современной антиутопией. Я пристально наблюдаю за тем, как традиционная антиутопия трансформируется в современной литературе, которая выполняет не только предупреждающую, но и диагностическую функцию. Этот жанр перестает быть только средством «освобождения от утопизма», «выражением апокалиптического мироощущения», он становится художественной технологией диагностики общественного сознания относительно конкретной утопической идеи, что позволяет определять антиутопию как один из ведущих жанров современной словесности. Мне кажется, что особенность современных антиутопий состоит в «узнавании» реальности, сочетании гиперболизированных деталей нашей действительности с фантастическим сдвигом этой самой действительности, писатели лишь усиливают, а зачастую лишь фиксируют то, что уже существует в реальности. Я очень люблю метафорически точное определение жанра, данное писателем В. Маканиным: «В каком-то смысле это, может быть, страхи будущего, но это настоящее в конденсированной форме. Это настоящее. Это не ужас, а реальность. Так увиденная реальность». Так что интерес к антиутопиям у меня тоже от Брэдбери.

Говорят, что смутные времена порождают антиутопии, потому что хочется заранее понять, что нас ждет. Про будущее ничего благостного, даже оптимистичного не получается. Поэтому в финале опять хочется вспомнить «Графа Монте-Кристо», ведь там справедливость, хоть и поздно, хоть и в несколько извращенных формах, но торжествует.

И опять мы возвращаемся к каким-то детским ассоциациям. К тому, как важны многие тексты, которые, может быть, в какой-то степени и не являются ключевыми сюжетами великой литературы, но они очень важны для выстраивания отношений с людьми и миром.

Тот самый случай, когда мы не можем сказать «эта книга повлияла на меня», но понимаем, что на самом-то деле – очень даже повлияла.

Мы все время с папой смеялись, это я вспоминаю «Графа Монте-Кристо» ну, сколько можно эту книжку читать, открывать хоть в начале, хоть в конце, с любого места. А вот какая-то магия была, удовольствие от текста было. Расскажу страшную тайну. У меня была в детстве одна книга, секрет которой я до сих пор не могу понять. Классе в 57 мне мама подсунула книжку, которую сейчас, наверное, никто не знает. Называется «Семнадцатилетние» такого соцреалистического писателя Германа Матвеева, роман о выпускном классе. Написана она была, наверное, в конце 1940-х начале 1950-х, судя по тому, что тогда еще были женская и мужская школы, послевоенное время, девочки, девчачьи страсти и страдания… Моя мама очень любила эту книжку, и мне подсунула. И настолько она меня увлекла, что я ее перечитывала, не знаю сколько раз. В нужное время в руки попала, в тот самый момент, когда в подобном чтении о школе, об отношениях была потребность. Что-то было в ней для меня тогдашней важное. Это яркий пример того, насколько книга может быть увлекательной, заразительной, насколько она может повлиять на любовь к чтению.

Беседовала Клариса Пульсон

Фото Юлии Скляр

Книги жизни Марии Черняк:

Пушкин А. «Медный всадник»

Гоголь Н. «Невский проспект»

Толстой Л. «Анна Каренина»

Ильф И., Петров Е. «12 стульев»

Пастернак Б. «Доктор Живаго»

Иванов Вс. «У»

Андреев В. «Серый костюм»

Хармс Д. «Случаи»

Довлатов С. «Чемодан»

Кэрролл Л. «Алиса в стране чудес»

Брэдбери Р. «451 градус по Фаренгейту»

Дюма А. «Граф Монте-Кристо»

Источник: Журнал «ЧИТАЕМ ВМЕСТЕ. Навигатор в мире книг», № 7, 2018

http://chitaem-vmeste.ru/interviews/mariya-chernyak-chuvstvuyu-hh-vek-cherez-odno-rukopozhatie





Телефон единой справочной: (495) 789 - 35 - 91
Подписка на новости
RSS